?

Log in

No account? Create an account

Ольга Сульчинская

Литературная импровизация

Гений и добродетель. От Будды до соседа

 

 

«Талант как бородавка, на кого захочет, на того и сядет»

Фаина Раневская

 

Если не пускаться в размышления об отличиях гения и таланта, а для простоты полагать первое превосходной степенью второго, то и гений оказывается проявлением неких сил, человеку внеположных.

Предположить, что человек будет выбирать, быть ему гениальным или нет? Невозможно! Если вспомнить латынь, гений - дух. То же, что по-гречески демон. Он овладевает человеком, не спрашивая его согласия. Гениальность – разновидность одержимости.

Что касается добродетели, то и она может быть разновидностью гениальности (одержимости). Кажется, что именно такой была добродетель Франциска Асизского, проповедовавшего лесным горлицам и, помнится, не только им, но и каким-то вполне диким и свирепым зверям. Мы часто представляем себе добродетель, вопреки форме слова, как не-деяние: не делание дурного. Наши заповеди суть форма отрицания: не укради, не убей, не пожелай… Но есть добродетель как страсть свершения добрых деяний. Таким было сострадание Будды. В одном из своих воплощений, как рассказывает легенда, он, увидев раненую львицу со львятами, бросился вниз со скалы, чтобы она могла насытиться его мясом и выкормить своих детенышей.

Что касается прочей, привычной, бытовой добродетели, той, которая не страсть, а мерило, она есть производное ума, различающего добро и зло, и устроение своей жизни в согласии с этими ценностями. То есть подчинение уму. Но гений (одержимость) способен охватывать ум так же, как и душу. И в этом случае совместимость добродетели с гением будет зависеть от природы гения.

Леонардо, одержимый жаждой познания, говорят, не только выкапывал трупы – что, конечно, с современными ему представлениями о добродетели совмещалось плохо – но еще имел и недурной набор пыточных инструментов, разнообразных и любовно украшенных. <lj-cut>

Если подумать о том, какое он находил им применение, то может оказаться, что и с нашими представлениями о добродетели это не совмещается… И лучше бы считать это наветом, потому что если не так – то что мы причиняем собственной нравственности, созерцая его мадонн и нежных ангелов с миндалевидными глазами? Не является ли их отрешенная красота оборотной стороной муки, которую его пристальный взгляд естествоиспытателя наблюдал в лицах и телах тех, к кому применял свой изящный инструментарий?    

Но если мы наполним слово «добродетель» не тем пониманием добра, которую привила нам история христианства, которое, составив основу нашей культуры, вошло в нашу плоть и кровь, даже если мы ни разу в жизни не совершили крестного знамения, а придадим ему тот смысл, который сообщала ему античность и сочтем, что быть добродетельным значит следовать воле богов, то да, такая добродетель с гением не только совместима, но является условием для его воплощения.

Добродетельна христианская святая Жанна Д’Арк – хотя у Святой Инквизиции возникали кой-какие сомнения относительно того, кого она слышала. В этом смысле – открытости, доверия и безоговорочной готовности стать частью чего-то большего, нежели она сама, она была добродетельна, равно как и гениальна, независимо от того, чей голос она слышала.   Голос – вел. И она – следовала.

…На примере Жанны, кстати, нетрудно заметить, что гений неудобен окружающим. И настоящая добродетель тоже. Снизим пафос. Вспомним недавнее прошлое. В самые советские времена находились энтузиасты, что прочитывали от корки до корки многотомного Ленина и принимались его цитировать. Их любили? Восхищались их эрудицией? Вовсе нет. За эту советскую добродетель их не жгли, конечно, на кострах, но гнали из институтов при первом удобном. Единственная форма добродетели, которая может способствовать выживанию ее носителя – это добродетель солдата Швейка. Хотя и тому порой доставалось.

Впрочем, с тех пор, как люди научились спрашивать: а что мне за это будет? и хорошенько взвешивать ответ, ни гения, ни добродетели в полном смысле этих слов ждать не приходится. Если они и существуют – мы о них не узнаем. Эйнтштейн, скажут мне. А знаете, я недавно читала, что теория относительности вовсе не уникальна. Их несколько. Но нам известна лишь одна, с этой вот фамилией - поскольку у Эйнштейна был самый лучший промоушн.

Что же до мелкой дрянноты характера, свойственной порой безусловно талантливым людям, то я бы предложила такое объяснение. Мы живем в эпоху разделения труда. И мы разделяем труды даже в себе. Убийцы бывают нежными отцами семейств (даже не подозревающих, чем их главы промышляют в свободное от забот о домочадцах время). Почему же скряге и скандалисту не сочинять отличные романы? Почему изрядному живописцу не пить горькую?

Признавать такое положение дел нормальным неприятно: здесь много неопределенности, которую наш разум не любит. Нам не по вкусу мысль о том, что видимая нам часть человека – лишь вершина айсберга, а большая часть остается скрытой от наших глаз. Нам нравится считать себя всеведущими. Нам не хотелось бы разочаровываться – не только в таланте других, но в первую очередь в своей проницательности. Посему мы бы хотели постоянное «три в одном» - не зря нас подлавливают на этом рекламисты. Чтобы если шампунь, так уж заодно и кондиционер. Чтобы кресло, так уж и кровать. Или, если не кровать, так хотя бы не кресло плюс хрен с компотом. А с людьми бывает вот именно так. И мы раздражаемся – хотя называем свое раздражение удивлением: мы ждали, что талантливый человек будет непременно еще и открыт, а это не так. Более того, мы ждали, что он будет открыт именно в нашу сторону. А это вдруг не так. А мы ждали! Моя подруга говорит: мы видим, что у кого-то голубые глаза, и сразу думаем, что он умен и добр. Да?

</lj-cut>

Елена Желтова-Эберле

Мистерия гения и земная добродетель – разные миры.

«Гений». И сразу предстает личность выдающаяся, постигающая или проникающая в то, что обычным людям недоступно, но в то же время каким-то образом ощущаемо ими. Гений устремлен в этот влекущий его, сообщающийся с ним нездешний мир, захвачен им. И вряд ли следует ожидать от обреченного на такую связь гения обычной мирской добродетели. Добродетель гения скорее проявляется в его творениях. С обыденной же точки зрения гений – безумное, ущербное существо.

А он постоянно меряется силами со своим горе-призванием, переживает мистерию трансформации ранее неведомого в образ, текст, мысль, сюжет – исполняет титаническую работу обогащения человеческой культуры. И очень сомнительно, чтобы смиренная, умиротворяющая, утешительная по своей сути мирская добродетель была способна сопровождать духовную мистерию Гения.
Ольга Сластикова

Понятия несовместимые

Для меня эта тема очень каверзная, поскольку в ней уже содержится подвох - как я уловила, Гений априори не может быть добродетельным.

Есть необходимость разобраться со значением слов. Гений (в рамках этого эссе) – это человек, обладающий уникальными способностями, реализующий свой дар в пользу своего народа, и, если брать шире, всего человечества.

Слову «добродетель» в этом контексте повезло несколько меньше - оно ассоциируется почему-то с инквизицией, которая нещадно казнила людей, не подпадающих под категорию «добродетельных».

Добродетель – это набор положительных качеств, которыми должен обладать человек, живя в обществе.

Я думаю, что Гений и Добродетель – это Читать дальше...Свернуть )

После «заката метанарраций», обозначенных Жаном-Франсуа Лиотаром в 1979 году, общество и современное ему искусство оказались перед лицом парадигмы, в которой вопрос вызывают оба термина: что есть гениальность и что есть добродетель?

Искусство последней трети ХХ ‒ начала ХХI века представляет ситуацию, когда каждый творец мыслит себя режиссёром в мире, объявленном никак не определяемой и ни к чему не сводимой данностью, где понятия добра и зла, прекрасного и ужасного – относительны, и подбираются в зависимости от желаний настоящего момента.

Тем не менее, стоит обратиться к мировым культурам древности, чтобы заметить, что и законы этики, и законы искусства изначально встроены в пространство сакрального канона. Так, авторство первых музыкальных систем приписывалось богам или мифологическим героям: принесённое ими знание мыслилось как некая архетипическая модель, вечная и неизменная. Музицирование, таким образом, понималось как ритуал, в ходе которого предустановленная модель воспроизводилась посредством оперирования заданными интонационными или мелодико-ритмическими формулами-блоками. Постоянная практика ритуала гарантировала наведение порядка в мире и корреляцию человека и космоса. Та же стратегия сохраняется, с зарождением Христианства, в богослужебно-певческих системах Запада и Востока, с той разницей, что представления о высшем небесном «звучании мира» отныне ассоциируются с ангельским пением, прославляющем Бога.

Музыка, как чуткий барометр, улавливает малейшие вибрации самосознания эпохи, и поэтому, в плане исторического подхода, который позволил бы пролить свет на причину изменившегося в последней трети ХХ века взгляда на казавшиеся устойчивыми понятия, ‒ примечательна концепция философа и композитора Владимира Мартынова. Суть композиторского творчества он рассматривает в последовательном отступлении от архетипических моделей, сформировавшихся ещё в глубочайшей древности. В отхождении от сакрального канона, в самом глобальном плане, можно рассмотреть четыре этапа:

1.      Постепенно музыка начинает эмансипироваться от богослужебно-певческой системы, что свидетельствует о зарождении практики новаций, неизвестной прежним эпохам. Новация предполагает человеческое вмешательство в воспроизведение архетипической модели и обозначает начало композиторского творчества, и, вместе с тем, закладывает принцип последовательного развёртывания свободы автора от прочно укрепившейся в веках музыкальной системы. Наиболее ранним подобным нововведением стало присоединение ещё одного голоса к монодическому богослужебному песнопению, что мы видим на примере первых органумов IX  века. Их практика неслучайно совпала с открытием метода «онтологического доказательства» бытия Божия св. Ансельмом Кентерберийским. Вера в божественное Откровение начинала слабеть и нуждалась в логическом и рациональном обосновании. В этом плане доказательство святого Ансельма может быть сопоставимо с толкованием канонического первоисточника (лат. «cantus firmus») посредством другого голоса, а позже с принципом контрапунктической композиции, представляющей комментарий к заложенному в её основе напеву григорианского хорала.

2.      Принципиально новый подход в интерпретации божественной истины закладывается в «Метафизике» Декарта. Если метод отнологического доказательства св. Ансельма является, по сути, комментарием, удостоверяющим и без того не нуждающуюся в доказательствах истину, то у Декарта приобщение к божественной природе становится возможным только в процессе мышления, вне которого она не может быть признана как данность. Отождествление Бога с одной из возможных гипотез и утверждение мысли как единственно возможного пути познания порождает материализм с верой в качественное преобразование жизни за счёт поступательного движения научно-технического прогресса. Таким образом, в XVII веке утверждается линейное развитие Истории, а её главным действующим лицом становится Человек. Смена мировоззренческих парадигм этого времени отражается и в музыке, в которой эпоха cantus firmus’а уступает место эпохе тематизма. В отличии от сantus firmus, тема, сочиняющаяся композитором, не нуждается ни в каноническом, ни в сакральном обоснованиях: она излагается в солирующем голосе на основе поддерживающих её аккордов basso continuo и согласно логике тональных отношений. Знаковым событием Нового времени является возникновение жанра оперы. Человек выходит на сцену, и песня-ария становится раскрытием его внутреннего мира. Углубляющееся осознание необратимой векторности бытия будет продолжено в развитии симфонизма XVIII века – времени, отмеченного становлением эволюционных исторических концепций.

3.      Постепенная утрата чувства причастности к божественной Истине проявляется в стремлении достигнуть всё большей свободы от архетипической модели, что осуществляется посредством революционных и новаторских шагов, определяющих философское мировоззрение, технические достижения и развитие художественной мысли. В момент особой концентрации усилий, направленных на обретение свободы, Ницше констатирует смерть Бога. Его Сверхчеловек находится по ту сторону добра и зла, движимый «волей к власти» и сотворением собственной морали. В музыке же, разрыв с языком массового человека выразился в череде взрывных новаций двух авангардов ХХ столетия. Отход от бытовых танцевальных жанров, столь вдохновлявших композиторов на протяжении прошлых веков, происходит параллельно с распространением новых техник ‒ додекафонии, сонорики, конкретной, электронной и пространственной музыки. Но, пожалуй, самый кардинальный слом парадигм связан с решительным и бесповоротным отказом от песенной формы, восходящей к античности, когда музыка ещё была неотделима от поэзии и танца, и мыслилась как искусство муз, воспевающих богов и установленный ими космический порядок. Отказ от песенной формы, вкупе с развитием электронных технологий, обозначил уход от природных прототипов музыки и заложенных в них критериев Красоты. Отныне композитор сам творит звук и форму, наделяя их своим пониманием эстетически прекрасного.

4.      В последней трети ХХ века общество, оставленное без Бога, задаётся поисками смысла жизни. Формируется новое понимание мира, которое станет фундаментом новой эпохи – постмодерна. Здесь уже не просто нет божественной Истины, но нет вообще никакого центра, ориентиров, правил. Символ любой человеческой системы – это дерево. Образ мира постмодерна – поле, засеянное травой. Это пространство находится в постоянном движении: любая его точка может мгновенно связываться с другой посредством множества незначительных разрывов, которые вновь могут соединиться, но уже иначе. Если до XVII века система требовала поклонения Богу, а после – законам капитализма, то согласно новейшему философскому учению истинная свобода познаётся в обращении к бессознательному, которое само порождает желания. Желания не привязаны к каким-либо эталонам и ограничениям: все «смыслы» и «оценки» объявляются диктаторами и лишаются власти. Происходит пересмотр сущности человека: сколько личностей ‒ столько и полов, сколько людей – столько и языков, сколько желаний – столько и истин, любая данность может ежесекундно меняться. В принципиально новой ситуации зарождаются зачатки нового культурного и социального пространства….


           …Так, в результате последовательного отхождения от сакральной модели мы оказываемся перед лицом некого знака пробела, маркирующего отсутствие дефиниций и критериев оценки самых различных понятий, в число которых входит и гениальность, и добродетель. Это ощущение белого листа находит отражение в особой поэтике тишины в музыке Джона Кейджа, Луиджи Ноно, Софьи Губайдулиной. То же зияние пустоты, но в ином аспекте, блестяще описывает Мишель Уэльбек в своих романах: бесстрастных, словно выхваченных из потока событий объективом камеры зарисовках жизни современного общества…


           В обозначившемся знаке пробела сосредоточена потенциальность глагольного инфинитива, раскрытого в будущее возможностью самых разнообразных форм.


           Их выбор ‒ за нами.

 

 

 

 


Е. Александрова-Перельман

Два диалога и маленькая рецензия.

Диалог I:

«Гений и злодейство»

А — Ты не гений.
Б — Я не гений?! Ах, так, вот тебе яду!
А — И я не… (умирает).
Б — Что он хотел сказать? Что он хотел сказать??? Я не гений, ведь если б я был гений, я бы понял, что он еще не все сказал, и не стал бы травить его, а раз я его отравил, а он еще не все сказал… я, все-таки, не гений…

Диалог II:

«Гений и добродетель»

А — Ты не гений.
Б — ? (пишет).
А — Ты не гений.
Б — Что ты сказал?
А — (кричит) ТЫ — НЕ ГЕНИЙ.
Б — А? да… (пишет дальше).
А — Ты — бездарность и свинтус, ты никогда не слышишь меня, не ценишь мою дружбу, никогда меня не понимал и не хотел понять!
Б — А? да, да, конечно. (Б продолжает писать, дописывает, читает вслух, А восторженно замирает).
А — Ты гений!
Б — А? Да, конечно, извини, мне тут надо… срочно… (выходит не прощаясь).
А — Какой же ты сухой пень, неблагодарный свинтус, а еще гений!

Михаил Чехов как-то сказал: «Каждый из нас проблема. Мейерхольд – сверхпроблема. Я хотел бы разгадать ее, чтобы избавить себя от хаоса чувств по отношению к «темному гению» .
Мог бы Мейерхольд быть светлее? Лучезарнее, дружелюбнее, не устраивать этих многочасовых пыток для актеров, которые были для него лишь марионетками? Возможно, но это был бы не Мейерхольд. Ощущение, живущее в гениально уме — я знаю как, а ты — ты не должен мне мешать, ты должен мне подчиниться, ведь ты не знаешь, как!
Если бы гений был добрее в полном смысле слова, он шел бы к намеченyой цели в десятки раз медленнее. Ведь никто не в состоянии понять и оценить гения по достоинству, разве только другой гений!
Гений получает откуда-то информацию, может быть, этот же источник дает ему и другое знание — добра и зла там, за пределами — нет? Опережая сознание современника, гений понимает: никто не может и не должен мешать ему в осуществлении цели. Но ему мешают! Ты идешь не туда, ты делаешь не то, с людьми обращаешься не так, от тебя исходит мало добра! Времени на добро не хватает у гения, вот и все. Для добра нужно время, желание, сострадание, — а гениальный человек понимает, что не вправе растрачивать себя на эти мелочи. Возможно, он прав? И если б он стал добрее, он просто-напросто не успел дать человечеству все то, что он пытается дать. И дает. И если он гений — он сможет всех нас подвести к границам того запредельного, где все ЕДИНО… если, конечно, он не останется здесь, с нами, в нашем добром и тесном мирке.


PS. Гениальное еще не раз удивит нас. Как Григорий Перельман, к примеру?

Ну и повешу... :)

Ольга сказала перенести этот пост из комментариев.

Нашла пост в 15.52.
Итак.
Гений - это зло, потому что он эгоистичен по сути и природе своей. Вернее, так. В нем существует некая темная, страшная, бездонная сила, которая как паразит просто использует его, гения, человеческую оболочку (тут не скажешь облик - сила бывает разновекторная) так, как ей будет угодно. Эта сила без эмоций, она - нечто древнее и всемогущественное. Она надо всем. Она приходит в мир, принимает облик гения и делает то, что ей угодно или что ей задано. А гений - безвольный раб, носитель ее, и не более того. Отсюда попытки гения объяснить, что с ним происходит - всякие сказки о музе, отсюда его слабость или попытки сопротивляться - эпилепсия (возьмем тех же Достоевского и Александра Македонского). Отсюда безумие и ранняя необъяснимая одаренность. Да гений сам не понимает, что с ним происходит. Но все гении без исключения говорят о божественной силе. Так вот она.
Да, гений (оболочка) может вести вполне добродетельный образ жизни. Но в момент, когда эта темная, древняя, страшная сила, его дар, решает проснуться, оболочка (гений) отбрасывается в угол как ненужная тряпка, то есть она тупо водит пером по бумаге, трогает клавиши или записывает результаты опытов и озарений, но оболочка - это просто механизм, записывающий проявление силы. В то время добродетели не существует, так же, как перестает существовать весь мир, сам гений, да что там - вся Вселенная. Потому что превыше этой темной силы, дара, не может быть ничего.


А это - текст второго знание-сильского участника, он же тайный ЖЖ-юзер drug_vselennoj (а тайный потому, что почему-то не хочет в этом качестве проявляться и вступать в наше сообщество! Но мы сделаем тайное явным! :-DDD)

Игорь Харичев drug_vselennoj

Гений – это особое испытание

Зачем нужны гении? Наполеон утверждал: «Гениальные люди — это метеоры, призванные сгореть, дабы озарить свой век.» А по мнению Оноре де Бальзака: «Многие великие гении опередили века, некоторые таланты опережают только годы.» Короче, гении – особые люди, призванные видеть то, что не видит остальная масса живущих на Земле, и вести человечество к новым достижениям. Можно сказать, что это некоторым образом пророки. Пушкин создал современный русский язык. И поскольку был гением, сделал это легко, без натуги. (Хотя стихи свои он вынашивал, над каждым работал титанически. Достаточно посмотреть на рукописи многих его произведений – там уйма исправлений и помарок, что ничуть не умаляет его величия). А Эйнштейн создал новую физику и тем открыл новую картину мира.

С добродетелью сложнее. Прежде надо Читать дальше...Свернуть )
Эх, когда бы не Александр Сергеевич – с его дьявольской способностью сращивать слова в формулы.

Сказал в своё время, как припечатал: «Гений и злодейство, мол, - две вещи несовместные.» С тех пор это и сидит в русском литературоцентричном сознании на правах самоочевидности, совершенно независимо от того, что с тех пор мы успели узнать (да и раньше знали) множество примеров обратного. Формула!

Но самоочевидности тем и хороши, что провоцируют в них усомниться. Хорошо, со злодейством гений, предположим, не совместен – а как быть с его традиционной противоположностью, добродетелью? Что, так уж хорошо уживается?

Ответ не так самоочевиден, как кажется. Для начала хорошо бы понять, а Читать дальше...Свернуть )
Нести свою гениальность для человека тяжкий труд. Опознанная, она никогда не пребывает молчаливой в человеке, а громко требует от обладателя своего воплощения. Порой, принуждая его, подчиняя и забирая в свое рабство – рабство гениальности.
Человек в гениальности не свободен, он часто становится заложником своего дара, делается навсегда иным, заражается инобытием.
Читать дальше...Свернуть )
1.
Пушкин ввел в наше сознание постулат несовместимости гения и злодейства. Но позволительно поставить обратный вопрос: а совместимы ли гений и добродетель? В своих статьях о Пушкине и Лермонтове Вл. Соловьев обличает их обоих за то, что будучи гениями, они оказались недостойными своего дара как аморальные существа, склонные к распрям, дуэлям, обманам, эгоизму. Но ведь это скорее правило, чем исключение. Сам Соловьев ответил на вопрос , почему человеку редко удается быть одновременно гением и 
праведником, в своей "Краткой повести об 
Антихристе". Человеку, вместившему в себя 
слишком много даров, трудно удержаться в границах человеческого, он 
порывается стать провозвестником, учителем, спасителем, благодетелем 
человечества, со всеми вытекающими отсюда опасностями как для 
человечества, так и для его собственной души. Два других русских гения, вобравшие дар 
праведности или сильно его возжелавшие: Гоголь и Лев Толстой - тоже 
выглядят несколько подозрительно именно как учители человечества, 
моральные образцы, пророки и реформаторы. Иногда не знаешь, что 
предпочесть: лермонтовские злобные выходки, издевательства над ближними, 
- или гоголевское праведничество, постничество, учительство.
Читать дальше...Свернуть )
Несколько слов о самой импровизации. Собралось 17 человек – рекорд таких собраний. Поэты, писатели, культурологи, ученые, психотерапевты, философы....

Было предложено много интересных тем, например:
Какой формацией и когда сменится капитализм?
Долг и обуза.
Событие.
Обретения и потери (и что потери делают с теряющим?)
Вселенная и я.
Художественные потрясения, изменившие мою жизнь.
Мусор: что для нас становится мусором и почему?
Русский патриотизм
"История" как жанр.
Была выбрана общим голосованием тема "Гений и добродетель: совместимы ли они?"
Процесс написания продолжался 45 минут, а в общей сложности, с обсуждением тем и самих текстов, с чаем и бутербродами мы просидели около 7 часов.

Вот несколько афоризмов, прозвучавших во время дискуссии и передающих ее атмосферу:
Гениальность – это тоже добродетель, только доступная очень немногим.
Гений - это Событие в образе человека.
Как не попасть в ловушку своей гениальности?
Добродетель – это гениальность в жизни.
Гениальность – это эстетическая добродетель.
Наполеон: Гениальные люди – метеоры, призванные сгореть, чтобы озарить свой век.
Гениальность – отягчающая обязанность для души.

Огромная благодарность Ольге Балла и Игорю Харичеву – гостеприимным хозяевам "Знания – силы".


 
Гений и добродетель:Бах и Бог

Я почти никогда не встречала добродетели и самой-то по себе, как таковой (кроме как в учебниках по этике), а в компании с гениальностью – и подавно. Вот злодейство – это другое дело. Злодейством хоть пруд пруди: будь то чистое, дистиллированное, рафинированное злодейство, или приправленное гениальностью – далеко ходить не надо, оно всегда оказывается под рукой: тут же появляется, поигрывая ножичком, Бенвенуто Челлини, или, к примеру, «фантомас русской мысли» (как его припечатал Г.Д. Гачев), полу (или полностью?) безумный П.Я. Чаадаев, или А.В. Суворов, губивший солдат без счета на Альпийских склонах и усмирявший Пугачевский бунт. Да, раз уж речь зашла об Альпах, то мне всю жизнь безумно жаль погубленных там и в Римских болотах Ганнибалом Баркой африканских слонов. Все, буквально все гении были с червоточинкой, все, подмигивая, предлагали «полюбить их черненькими».
Белый гений – это что за такая невиданная птица? Где обитает? Чем кормится? Высоко ли парит?
Кроме того, любое злодейство – оно и есть злодейство как таковое. И, хотя Плиний (старший или младший?) устами И.Бродского признавался, что «ворюги ему – видите ли – милей, чем кровопийцы», по мне, так это все одно – злодеи, и мошенник стоит убийцы. А добродетели нуждаются в классификации, и, быть может, в большей степени, чем пороки. Какую из добродетелей я встречала в сочетании с гениальностью? Пожалуй, что никакой не встречала: гениальность аннигилирует добродетели своим мощным полем, уничтожает их, растаптывает и давит, как гусеницы танка - цветок, как детский ботинок – муравья, как связка чеснока – вирус. Ни одна из известных добродетелей: будь то доброта, верность, щедрость, смирение, или какая иная – не выживают в присутствии гения. В свое время меня поразил документальный фильм, посвященный Альберту Швейцеру, в чьей личности, казалось бы, гармонично слились несовместимые дары гениальности и добродетели: богослов, философ, музыкант, писатель и, в то же время, врач, гуманист, подвижник. Именно такой образ вставал как из сочинений самого Швейцера, так и из воспоминаний о нем, а его книга о Бахе была спутником моей юности. И вот, в документальном фильме, наполненном многочисленными свидетельствами очевидцев, предстал иной Швейцер, страдавший манией величия, заставивший туземцев в Ламбарене поклонятся себе, как живому миссии, жесткий до жестокости, требовавший безусловного подчинения и даже поклонения себе.
Почему же так происходит? Отчего гениальность и добродетели настолько несовместимы, что даже среди СВЯТЫХ русских писателей и философов (в святые их произвел в одном из своих эссе Томас Манн) я не могу назвать ни одного без достоевской «червоточинки»? Добродетель – это понятие "человеческое, слишком человеческое": историческое, историко-культурное и социальное, по преимуществу. Только в обществе себе подобных можно прослыть добродетельным (даже не будучи им – хи-хи), добродетель насквозь условна и даже фальшива, да поможет мне Уильям наш Шекспир, сказавший (и даже «сказанувший», что «уж лучше грешным быть, чем грешным слыть»). Добродетель не только исторически обусловлена, но, более того, она всегда обретается на коротком социальном поводке. Добродетель не только «обратная сторона» порока, но и пародия на него, она абсолютно вторична, зависима и опять же – многажды раз обусловлена.
А вот гениальность, похоже, в социальные, исторические, культурные и прочие иные рамки – не вписывается. Она совершенно неотмирна, инопланетна, иррациональна, сверхъестественна. Если возможно вывести «формулу добродетели» (хотя бы Золотое, Бриллиантовое и иные «ювелирные» правила нравственности), то «формулу гениальности», его «ген», «бугор» (или «вмятину» гениальности) на черепе никакой Ломброзо так и не нашел. Не ловится гениальность в расставленные нашими добродетелями сети, ускользает. Вечно ускользает, шелестя мимо нас своей запятнанной пороками мантией. Гениальность и добродетель – пришельцы с разных планет.
И все же душа упорно продолжает искать проявления светлой гениальности, уравновешенной умеренностью и смирением, добротой и терпимостью, не запятнанной страстями и страстишками, перешагнувшей узкие, «слишком человеческие» пределы … гения. Да и само понятие "гениальности" - не порождение ли это европейской индивидуалистической культуры, ведь ни одному буддисту, стремящемуся не к самореализации, а к просветлению, даже в голову не пришло бы считать себя "гением"?! Пожалуй, не случайно, «запятнанного» грехом гордыни А. Швейцера на протяжении всей его жизни так притягивал скромный, казалось бы, не осознающий собственной неотмирности, гений И.С. Баха, писавшего гениальные кантаты для рутинного еженедельного исполнения в церкви св. Фомы, а гениальные клавирные сочинения - для обучения игре на клавикордах своей жены, детей и толпы посредственных учеников. Кажется, что в этом единственном случае явлен, наконец, гений «в белых одеждах», отказавшийся от всех «привилегий» гениальности, или не осознающий собственной «избранности»:

Геройствуй, схимничай, греши, -
за жизнью - только смерть.
Лишь в редких проблесках души
сияет третья твердь.

Там, над обломками эпох,
с улыбкой на губах,
ведут беседу Бах и Бог,
седые Бог и Бах.

(Г. Семенов)

ИТАК! Наша тема:

Гений и добродетель.

(Совместимы ли они, что препятствует их совместности...)

На эту тему предлагается сымпровизировать текст в течение 40 минут.

(Простите, что поздно вывесили - нас оказалось много, долго собирались, долго обсуждали... Ну - начали! :-))

Представляете,

только что я обнаружила, что в ЖЖ-сообщества вообще и в это в частности можно, оказывается, вступать и в качестве владельца аккаунта на Фэйсбуке!! Только что приняла в сообщество одного человека с ФБ-аккаунтом. Так что нас может быть много, стоит только захотеть :-))

О заочном участии

Дорогие соратники по импровизаторскому искусству, которые хотят, но не могут быть с нами завтра, 9-го! Есть шанс, что вы тоже сможете принять участие в нашем мозговом штурме. Если в редакции будет работать интернет (вообще должен, но бывает, как показывает опыт, всяко) - завтра около 3-х часов дня мы, как только выберем тему - выложим её здесь. И каждый желающий - член этого сообщества, а также тот, кто захочет им стать - сможет написать и выложить сюда своё эссе на эту тему. А потом мы его, по интернету же, обсудим. Да здравствуют информационные технологии!
Дорогие мои импровизаторы, а также соинтересующиеся и единочувствующие.

Рада Вам сообщить, что, по прибытии в Москву Михаила Наумовича Эпштейна mikhail_epstein, в редакции журнала «Знание-Сила», по адресу: Москва, Кожевническая улица, д. 19, строение 6 - в следующую субботу, 9 июля, начиная примерно с двух часов дня, будет проведена очередная импровизация.

Встреча участников – без 15-ти 2 на станции метро «Павелецкая-радиальная» у первого вагона ОТ центра. Опаздывающих ждём 15 минут. Желающие могут добраться и пешком, - и вот им для этого карта:
http://www.znanie-sila.su/?issue=about/about.php&razd=3

Если заблудитесь – звоните, пожалуйста, мне: 8 (916) 272 97 45, Оля Балла yettergjart (представитель редакции журнала «Знание-Сила»).

Желательно – хотя и не обязательно – иметь с собой ноутбуки для работы над текстами (напомню, каждому участнику предстоит в течение 45 минут написать эссе на тему, которая будет выбрана коллективно). Обязательно – придумать ДВЕ возможных темы для импровизации, из которых мы будем выбирать наиболее общеинтересную.

А если вы захватите с собой чай / кофе / печенье / вафли / колбасу… (список открыт!), наш перерыв будет так же прекрасен, как и сама импровизация! :-)) Чайник и даже микроволновка в редакции есть.

ВНИМАНИЕ!!! Количество возможных участников, увы, ограничено: нас не может быть более 12-ти человек. Поэтому, пожалуйста, те, кто хотел бы прийти – постарайтесь заявить о своём участии не позже понедельника – 4 июля: в комментах к этому посту, в ЖЖ Михаила Наумовича – вот здесь: http://mikhail-epstein.livejournal.com/88461.html и / или мне, yettergjart’у по вышеуказанному телефону или по адресу gertman(собака)inbox.ru.

О контекстном

Хочу предложить расширение темы, предложенной чуть ниже Михаилом Эпштейном - о контекстной дружбе и контекстной любви: я бы попробовала её расширить до "контекстного", сильно завязанного на свойства среды восприятия и понимания вообще.
Очень жаль, что сообщество это как будто замирает, уже месяц не было новых записей. Поделюсь импровизацией, которая состоялась в Англии 26 апреля 2011, как раз перед моим отъездом в Штаты. Тема предложена мною. Я не успел ее развить за 40 отведенных нам минут, но может быть, в этом обрыве - толчок к дальнейшему сомыслию? Читать дальше...Свернуть )
Предлагаю для импровизаций тему, вывезенную мною контрабандой из Италии: "Между Мифом и Реальностью"
Теперь, когда зима, по меньшей мере календарная, явно прошла – самое время увидеть её со стороны и пораздумывать о жизни зимой как особом модусе существования. (Ведь понятно же, что всякое время года задаёт человеку ещё и определённый модус взаимоотношений с реальностью и с самим собой – по крайней мере, даёт возможность этот модус заметить и прожить. Понятно и то, что этой возможностью можно и не воспользоваться, но – не про нас будь сказано.)

Для меня жизнь зимой – это жизнь по преимуществу внутри, это ещё более, чем «в среднем», интровертное состояние интроверта. – Зима потакает нашей интровертности. Зима проводит чёткую и острую (тронешь – порежешься) границу между внутренним и внешним. Зимой для преодоления этой границы - и для контакта с внешним – нужно некоторое повышенное усилие.

Интенсифицируя внутренние события, повышая тесноту внутреннего ряда (так в зимнем доме, согревая и уплотняя воздух, жарче топятся печи), зима даёт нам шанс привести в порядок своё душевное и умственное хозяйство. Зима – время «инвентаризации» набранного летом – вообще во «внешних» временах года - на вырост и в запас, переработки его – и тайного, подспудного, медленного роста.

Зима – сплошь подготовительная работа к весне: к стадии нового набирания материала для нового будущего роста. (Понятно же, что мы растём, даже убывая – просто слои набираемой внутрь жизни спрессовываются плотнее, вот и кажется, что их объём становится меньше.) Медленный, глубокий выдох перед будущим жадным, взахлёб вдохом: чем больше выдохнем – тем крупнее вдохнём.

Зима – время заниматься умозрительным, - чтобы как следует обострить в себе, довести до едва-ли-уже-не-невыносимости тоску и голод по чувственному, внешнему, яркому, - чтобы весной на всё это наброситься и сильнее, глуюже в себя всё это врастить.

Зима – это как раз время на то, чтобы вырастить в себе потребность в весне.

(Не говоря уже о том, что зима – с её скупостью света, скудостью цвета – и сама отнюдь не молчание чувственности, но особое воспитание её, особое для неё упражнение: она учит нас восприимчивости к оттенкам и полутонам, учит замечать и ценить каждую прибывающую капельку света – чувствовать силу малого: ничуть не уступающую силе крупного – просто другую).

Зима – как купе поезда, в котором мы едем долгой ночью, не видя дороги, но чувствуя её всем телом, живя в её ритме – чтобы ранним утром выйти, жмурясь и ёжась, на незнакомый перрон весны.

Приехали!

Не в тему

Не могу не процитировать в сообществе давний пост известного блогера-поэта Екатерины Боярских, она же midori_ko .
Не совсем в тему сообщества, разве что о концептуальном - импровизация и Эпштейн.
Итак.

"Эпштейнизируя Эпштейна.
Я люблю восьмиклассниц. После такого радикального заявления хочется отойти в сторонку, перевести дыхание, пересчитать оставшихся френдов… но я всё-таки расскажу вам, как дело было. (- Вкратце, вкратце! – кричала она вслед убегающим френдам. Втуне).
Мы вчера разговаривали с чудесными кукушками, откуда берутся новые слова. Слово за слово, дошли до Михаила Эпштейна – до москвуньи, москвушки, московитянки и прочая. И словообразовательный запал, которого от восьмиклассниц не ожидали даже сами восьмиклассницы, взорвался.  Они как безумные кинулись образовывать женские типы иркутянок. Особую радость доставили иркутистка, иркутесса, иркутятница, иркутинка, громадная иркутища, поливающая гортензию иркутензия, малосимпатишная иркуха, зажигательная - при всём её неадеквате - иркутивщица, сидящие на лавочке иркутенции… И, наконец, как результат гениального прозрения – иркукушка (нет, они точно про меня что-то знают!)
Посмотрев на доску, исписанную в хлам, девочки переглянулись:
- А что, мы переплюнули дяденьку. Как, кстати, его зовут?
- Его зовут Эпштейн.
- Значит, мы эпштейнизировали. А можно нам домашнее задание?
- Чтооо?! Ну то есть можно!
- Можно мы дома эпштейнизируем Эпштейна?
И уходят, аукаясь:
- Эпштейнуть!
- Эпштейноватый!
- Эпштейнёнок!
Они уходят, я остаюсь".

(октябрь 2009)

Познание вне головы?

     Мои наблюдения над человеком и размышления убеждают меня в той старой истине, что каков человек, такова и философия его. Взгляды человека обусловлены его мироощущением. Человек излагает свое понимание той или иной проблемы так, как он это ощущает. Излагает искренне, основываясь на соответствии проблемы своему мироощущению: «чувствую, что это правда» или «чувствую, что это неверно». Как бы заглядывает внутрь себя, в свое мироощущение и определяет «так-не так», истинно-ложно. Будто бы сравнивает поступающую извне информацию со своей внутренней матрицей?

     Люди, склонные по мироощущению к мистике, к таинственному и испытывающие сильные эмоции, которые вызывает у них это таинственное, как правило, будут идеалистами и верующими в потусторонний мир, в мир идей; будут религиозными, приверженцами того или иного вероучения  Характерно, что в их мироощущении тьма играет исключительное значение (ночь, темнота, пещеры, подвалы, глухие закрытые помещения и т.д.), ибо во тьме происходит или может происходить нечто жутко захватывающее, невероятное, о чем можно догадываться по каким-то неясным мерцающим отблескам... Это, условно говоря, люди ночи, тьмы.

     Есть люди, склонные по мироощущению к ясности, порядку, четкости, однозначности и честности. Хотят всё понимать, везде ищут причину и следствие, всему пытаются придать структуру и логику. Чтоб ясно видеть, им нужен свет, много света – это, опять условно, люди солнца. Такие люди обычно материалисты, скептики, оптимисты и неверы, пока не убедятся не только на глаз, на слух, но и на ощупь. Для мистиков они кажутся несколько скучными, ограниченными, однозначными.    

     Рассмотрим подробнее тип людей,  у которых сильно развита чувствительность, склонность к мистике и  к религиозности. У этого типа нетрудно заметить влечение к неведомому, тайному, страсть к чуду, обожание страшных сказок, трепет перед тайной, сильное ощущение присутствия таинственного, тяга к ужасам (любители ужасов), стремление к темноте, к ночи, интерес к ядам, к огню, когда «огонь – нечто живое». Про них говорят: «Им мало этого мира». Они верят, не всегда явно, но всегда верят, что есть нечто, некая непонятная и величественная сфера, где земные законы не действуют, где творятся чудеса, магия и где запросто может происходить нечто немыслимое, непостижимое человеческим разумом. И этот таинственный мир они воображают настолько красочным, настолько великим и великолепным, что реальные знания о реальных законах природы кажутся им пресными, мелкими, убогими. Они готовы «разоблачать» научные знания, смеяться над ними, считать их заскорузлыми и ничтожными перед величественным океаном непостижимых таинств, от которых трепещет и которым ужасается их душа!

     У такого типа людей познание идет не столько через разум, сколько другим путем, путем ощущений что ли? У них сильно развита чувственность, интуиция и чувствительность ко всему не устоявшемуся, необычному, зыбкому, мерцающему – что-то мелькнуло, что-то скрипнуло, прошумело... Они могут «слышать» голоса, «видеть» привидения, ощущать присутствие неких сил и даже существ. Все это служит им «доказательством» наличия таинственного надчеловеческого мира.

     Объяснений такие люди не любят, не приемлют, считают их скучными, а раз скучные, то неверные, интуитивно опасаются объяснений, ибо объяснения низводят «чудо» до обыденности, разрушают красочную цельность таинственного. Повседневная человеческая жизнь для них скучна, тривиальна, малоинтересна, особенно, если солнечно, а вот там, в сумерках, при луне, в темноте, за той чертой... О, там!.. И как сердце бьется, и как жутко и сладко внутри, как чувства напряжены, сильны, каким богатым кажется духовный мир! А отсюда – кто в мистику, кто к богу, кто в магию и колдовство, а кто и к князю тьмы дорожку торит.

     Потусторонний мир для них существует не потому, что он есть в самом деле, а потому только, что он им необходим. У такого типа людей есть природная потребность испытать яркие, мощные, сильнейшие ощущения. И суть в том, что эти яркие, острые, сильные ощущения они могут испытывать через что-то страшное и таинственное, что за чертой.

Тема от irinatag

Сенсорная гносеология -

- миропознание с помощью чувств; влияние чувств на смысл.
Принятие как искусный прием

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!
(А.А. Блок)

И посох мой благословляю,
И эту бедную суму,
(А.К. Толстой)

Я принимаю Божий мир с его святыми чудесами, с кострами инквизиции, со всеми его парадоксами, гримасами и страданиями; полностью, целиком, ни разу от него не отрекшись. Я принимаю гонящих и ненавидящих меня, я прошу прощения у тех, кто обидел меня, и принимаю их всей душой. Я принимаю мир как призвание и предназначение, как награду и наказание, как горб и крест, как вызов и соблазн. Одним словом, я принимаю мир безоговорочно, оптом, не торгуясь и не глядя.
При виде ужасов мира, его вопиющих несправедливостей и жестокостей, я не возвращаю Создателю билет, как Иван Федорович Карамазов, и не отвожу взгляда от растерзанных детей и попранных святынь. Я принимаю и это. Только так я могу почувствовать мир и попытаться понять его.
Когда-то давным-давно Фридрих Ницше разъяснил мне, зачем нужно так рисковать, нашептав мне на ушко: «Кто хочет действительно узнать что-либо
новое (будь то человек, событие или книга), тому следует воспринимать это
новое с наивозможной любовью, быстро закрывая глаза на все, что ему кажется
в нем враждебным, отталкивающим, ложным, и даже совсем забывая об этом; (…) Дело
в том, что таким приемом пробиваешься к самому сердцу нового объекта, к его
движущему центру: а это именно и значит узнать его. Когда это достигнуто, то
разум позднее делает свои ограничения; эта чрезмерная оценка, эта временная
остановка критического маятника была лишь искусным приемом, чтобы выманить
душу чего-либо».
Каюсь и признаюсь: мне нужна душа мира, самая его сердцевина, самое донышко, его αρχη и первопричина. Собственно говоря, мне больше ничего и не нужно. И чтобы достичь своей цели, я вчувствываюсь в этот мир, впиваюсь в его плоть и мякоть, и, в свою очередь, позволяю ему вгрызаться в меня, вонзать свои еловые иглы мне под ногти, резать меня своими тонкими льдинками, как скальпелем, сдирать кожу с моих колен своим асфальтом, набивать мне шишки своими булыжниками и проводить своим финским ножом, обмокнутым в сурьму, любовные надрезы на моем сердце. Мы с миром, явно, чувствуем друг друга: наши кровь, пот и слезы давно смешались в единое зелье, или бальзам, или горький яд. Это неважно. Главное, что мы с миром неразрывно связаны узами радости-страданья, рождения-смерти, любви-предательства, мы с ним кровные и заклятые друзья.
Я хочу чувствовать, то, что я познаю, и познать то, что я чувствую. Мои отношения с миром развертываются в форме чувственной эпистемологии, сенсорной гносеологии, любовной теории познания.
Дома и Бездомья – разные домены бытия, разные его состояния. То есть – это просто разные принципы организации (понятное дело, внутренней) переживаемого пространства. Как Домом, так и Бездомьем может стать что угодно. Нельзя также исключать, что Дом и Бездомье способны запросто – и даже в одно мгновение - поменяться местами. Переключение гештальта.

Отдельный вопрос, что в жизни непременно должно быть и то, и другое. Эти экзистенциальные константы – неотменимые несущие конструкции удела человеческого - существуют исключительно в паре, предполагаются друг другом, отражаются друг в друге. Никакого Бездомья не может быть, если хотя бы у нас внутри не теплится Дом как воображаемая точка отсчёта. Дом теряет смысл, если его не окружает завывающее, пронизанное ветрами и всем им распахнутое – Бездомье.

Дом и Бездомье – прежде всего ощущение «кожей» окружающего пространства: его замкнутости или разомкнутости, его защитной или обезоруживающей силы. Дом – дополнительная кожа на коже, продолжение кожи. Бездомье кожу – сдирает. Оставляя нас оголёнными нервными окончаниями наружу.

Бездомье – беда и гибель (но и повод собрать себя перед их лицом – сразу, в авральном порядке, обнаружить в себе массу возможностей для этого: они становятся видны только в экстремальных условиях, а Бездомье – это всегда так или иначе понятый, пусть даже очень медленный и растянутый – экстрим. Бездомье – балансирование на грани собственной невозможности, экспериментирование с собственной невозможностью). Дом – спасенье: вынесенное вовне и потому позволяющее остаться внутренне беззащитным.

Дом – бережёт, щадит, позволяет уходить вглубь. Бездомье экстравертирует, выворачивает наизнанку: хочешь не хочешь – следи за дорогой. Протяжённое, аморфное, Бездомье подвергает сомнению все наши освоенные формы, заставляет цепляться за небольшой, компактный набор навыков – сообщающих нам устойчивость в пути. В Бездомьи нам приходится становиться переносным домом для самих себя, осваивать опыт улитки. Дом – опыт внятной, обозримой структуры. Он нас подтверждает. Дом – область очевидностей. Бездомье – разгул условностей, хлипких, непрочных, сквозь которые явственно просвечивает само Небытие.

Дом – склад всего, что мы добываем в Бездомьи (затем и нужны ему обозримые полочки). Бездомье – пространство, куда мы отправляемся за материалами для строительства Дома (больше взять-то негде).

Дом – тот самый инструмент, с помощью которого мы концентрируем, фильтруем набранное в без порядка в Бездомьи: инструмент по преобразованию досмыслового – в смысл, пережитого – в опыт.

Бездомья напоминают нам, что мы – не центр мира. Дом возвращает нам чувство, что именно мы центр мира и есть. (Надо ли говорить, что оба правы?) Дом – вдох, Бездомье – выдох (как бы мы дышали без них обоих?).
Понимать и чувствовать – на самом-то деле одно и то же. Просто это одно – такое большое, что на разных своих полюсах оно не узнаёт само себя. Мудрено ли, ведь с одного полюса другой – совершенно не виден.

Просто надо находиться не на одном из полюсов Большого Целого, а внутри него. В самом его, желательно, центре.

Да, внутри у него тоже много сложных устроенностей. Но оно одно, одно.

И корень у этого одного - вот какой: впускание чужого – другого – в себя. В некотором смысле, стирание – нестираемой – границы.

А что, спросите вы, разве нельзя понимать – и совершенно не чувствовать? Чувствовать – и никак не укладывать в своей бедной растерявшейся голове? Наконец, и понимать и чувствовать, но не принимать никакими силами ни за что, отторгать и выпихивать за собственные пределы?

Вот последнее – да, можно, - а иной раз даже ох как нужно. Что же касается двух крайних звеньев этой цепочки – чувствования и понимания – то если одно есть, а с другим никак не получается, это с великой вероятностью может означать только одно: путь чувствования-понимания не пройден до конца. Работа не проделана. Какие-то звенья в ней пропущены. Мы застряли где-то на полпути.

То, что понято, не сможет в конце концов остаться не прочувствованным. (Другое дело – не запирать перед ним чувств на замок, отважиться чувствовать – даже если это трудно, даже если мучительно. – Никто не обязывает, да. Не хочешь – не мучайся, защищайся. Но тогда будь готов и к тому, что останешься без цельного образа воспринятого. Без цельных образов, в конце концов, тоже ещё никто не умирал.) То, что уже почувствовано – поди-ка не пойми. Да оно тебя, пока чувствуется, пока будоражит и выводит из внутренних равновесий – и само в покое не оставит.

Граница между пониманием и чувствованием, разумеется, есть. Но она очень проницаемая. Только, видимо, её надо уметь проницать. Своеобразную такую внутреннюю технику выработать для прохождения сквозь эти стены.

И только после того, как мы пройдём путь чувствования-понимания до конца, останется последняя часть этой работы – может быть, даже самая лёгкая: останется решить, принимаем ли мы это – понятое-прочувствованное – или нет.

Вообще-то эта работа такая трудная, требует такого внутреннего напряжения и самопреодоления, что совершенно неудивительно, что она в большинстве случаев так и остаётся не проделанной в полном объёме. Решения о принятии-непринятии приходится принимать (да они сами принимаются и ставят нас перед собой, как перед фактом) на полпути.

Попалась ещё одна тема -

- тащи её в копилку!

Языки бытия.

(Даже расшифровывать не буду: пусть каждый своё вкладывает :-))
"Я изучил науку расставанья в простоволосых жалобах ночных" (О.Мандельштам).

Наука расставанья – дексиология (греч. dexiosis, прощальное рукопожатие, часто изображаемое на античных стелах, + logia). Это великая наука. Как прощаются с близкими - на время и навсегда. Как расходятся, рвут отношения, хлопают дверями, сжигают мосты. Как прощаются с местами - родными и чужими. Смерть как форма прощания. Прощание (разлука) как образ смерти. Ностальгия как одно из центральных понятий дексиологии.Читать дальше...Свернуть )
Смыслы неудачничества.

Вот бы на что хорошо провести мозговую атаку со всех сторон.

Моя душа пишет свою биографию переживаниями. То, что я в жизни отмечаю чувством, всегда хорошо помню и  легко достаю из прошедшего водоворота событий, или иногда вижу во сне, когда подсознание ставит мне фильм про меня саму – На, смотри, узнавай в этом символизме свою историю, строй душевный ландшафт. Было – не было. Будет.

 

Таможня дает "Добро"Свернуть )

 

Организационное: тэги

Я ещё подумала: может быть, стоило бы расставлять ещё тэги по темам, чтобы можно было быстро находить всё, что вокруг определённой темы сказано. Тут, правда, несчастье в том, что количество тэгов в ЖЖ ограничено, - но оно ограничено довольно большим числом, так что, думаю, в предел мы упрёмся нескоро, - а там что-нибудь, глядишь, и придумаем.

В копилку

А вот ещё в копилку тем:

Понимать, (не) принимать, чувствовать:

как соотносятся для нас эти вещи в межчеловеческом пространстве? Возможно ли что-то одно без другого (и третьего)?
Наука расставания: теория и практика

Нет в грандиозном корпусе человеческого познания такого раздела, где различие между теорией и практикой достигало бы таких масштабов, было бы настолько кричащим, и, я бы даже рискнула утверждать, - душераздирающим, как в «науке расставания».
НАУКА РАССТАВАНИЯСвернуть )

Наверное, это нужно не помнить. И я не помню, откуда  пришла моя душа. И придя сюда, она обрела свой дом – мое тело. И я научилась по мере сил заботиться о нем, ухаживать за ним и прислушиваться к нему. Делая так, чтобы душе в нем жилось хорошо и спокойно. Телу потребовался тоже дом, и этих домов было великое множество. И в каждом из них, сначала другими для меня, потом уже и мною, создавалось особое состояние бытия - ощущение теплых объятий, принятия, любви, безопасности, пространство для роста. Такого удивительного сочетания места и времени, когда мир давал мне возможность острее и полнее почувствовать себя у себя самой, отдохнуть и набраться сил, возможность подумать, радоваться, грустить, возможность выключиться из общей игры. Как в детстве, когда поднимаешь руки над головой, складываешь их крышечкой и объявляешь – я в домике. И тогда точно знаешь, что здесь и сейчас тебя не запятнают, не догонят. Ты свободна.

 

Читать дальше...Свернуть )

 

Ещё тема в запас

Наука расставания -

- о смыслах расставания с чем бы то ни было.
Я пью за разоренный дом
(А. Ахматова)

Если человеку обязательно нужен для счастья уютный дом, в котором на столе светилась бы лампа под зеленым абажуром, и плотные кремовые шторы (привет М.А. Булгакову) надежно занавешивали бы окна, а за стеклянными дверцами тускло поблескивали бы корешки любимых книг, пахнущие старинным горьким шоколадом (привет по тому же адресу), на коврике же изредка вздыхала бы старая собака, - то такой человек будет всегда несчастлив.
ДОМА И БЕЗДОМЬЯСвернуть )

Слова и реальность

…Не только окружающий нас мир и мир внутри нас требует слов для своего выражения и оформления, но и слова, впервые слышимые, требуют некоей, ещё не познанной действительности. Например, человек слышит новое для себя слово, любопытствует, узнаёт, что оно значит, и вместе со значением слова для индивида открывается новая, ранее неизвестная  частичка реальности. Но и с утратой слова, когда слово забывают, утрачивается какая-то частичка действительности.

     Чем больше человек развит умственно и эмоционально, чем он ярче по натуре и сложнее устроен, тем больше требуется ему разных слов для выражения своих мыслей и состояний; словарный запас для самовыражения должен быть богатым.

     Но здесь обоюдный процесс: богатство словарного запаса ведёт к развитию духовного мира, т.е. чем больше слов вбирает в себя человек, тем сложнее, эмоциональнее и ярче он становится. Разнообразие человеческих отношений, оттенки чувств, переходы состояний, тонкость мысли – всё это можно выразить словами, если слова эти… есть в «запасниках» индивида. Иногда говорят «слов нет, чтоб выразить…». Слова вообще-то есть, но человек ими не владеет и только разводит руками в бессилии, как немой. Иногда для выражения того или иного оттенка придумывают новую форму слова или вообще новое слово. Бывает, это получается удачно, и тогда новое слово приживается. Но не всегда надо придумывать новое; важнее не терять старое, не забывать того богатства языка, которое уже есть. Предки ведь были не дураки, многое чего в языке напридумывали.

     Мы же, к сожалению, по своей неначитанности, необразованности, по своему равнодушию к языку обычно говорим примитивно, имеем скудный набор слов, с трудом передаём даже простое, помогая себе при этом жестами, мимикой или знаками (смайликами) при письме.

     Более того, и это мне хочется особо подчеркнуть, мы именно в силу неразвитости своего языка не замечаем каких-то оттенков действительности, не воспринимаем какие-то тонкости, не чувствуем нюансов,  не понимаем всей сложности и разнообразия чувственного мира, и тем самым обедняем себя, делаем свою жизнь примитивной. А отсюда простой вывод: чем больше развит язык индивида, тем живописнее для него действительность и тем насыщенное и полнее его жизнь.

     Чтоб не быть голословным, приведу примеры, как с утратой некоторых слов «утрачивается» и действительность.

     Есть привычное слово «хвастун», а есть забытый его синоним «хвалько». Если слово «хвастун» осуждает, прямо, часто грубо, то в слове «хвалько» есть какая-то мягкая снисходительность к хвастающему человеку, есть оттенок доброй пренебрежительности. Но утрачено слово – утрачен и оттенок.

     Или слово «бубка». Многие ли знают его? Есть ягоды смородины, малины, брусники и т.д. А одна ягодка? Правильно, смородинка, малинка, брусничка, а так же вишенка, виноградинка, черешенка… А общее название «одиночных» ягодок? Бубка! Виноградинка – бубка винограда, черешенка – бубка черешни, смородинка – бубка смородины. Конечно, можно пренебречь словом «бубка», но, согласитесь, с потерей этого слова, что-то теряет и действительность, ваша действительность. (Те, кто чувствует язык, согласятся).

     А вот слово «совка» (уд. на «о»). Нет, не маленькая сова, а кровать-короб, разновидность мебели. В этой кровати внизу – отсек (короб), куда суют одеяла, простыни и проч. Совка от слова «совать», «пихать», «прятать». И сейчас есть мебель, внутрь которой прячут бельё, вот только слово «совка» не употребляют – и что-то в мире опростилось, т.е. пропало разнообразие, произошла утрата, потеря, увы.

     Обидно и за слово «калечка» (ударение на «е»). Это ласковое, жалостливое, сердобольное название калеки, инвалида, особенно если инвалид ребёнок: «девочка-калечка», мальчик-калечка»… Можно, конечно, обойтись холодным официальным словом «инвалид» (так чиновники и говорят: «ребёнок-инвалид»), да с утратой слова «калечка» теряется выражаемая жалость, сердечность, сочувственность.

     Примеры утраты слов можно множить и множить. Но и так ясно – с утратой слов что-то утрачивается в нашем мире, точнее, в личном мире каждого, кто  теряет, и мы становимся беднее.

Дома и бездомья

С домами отношения складываются куда более ясно и весело, чем с домом.

Ведь д о м (да здравствует приём разбивки-разрядки, которым давно высокомерно пренебрегают типографы и книгоиздатели) - это что-то такое, что может быть лишь одно (родное гнездо), максимум - два (созданное тобой гнездо - второе). А более - от лукавого. Такова норма. Норма предписывает также с болью расставаться с тем первым домом, влечься к нему всей своей детской душой, которая, как опять же предписывает (романтическая, да-да, самая влиятельная пока что) норма, обязательно сидит-таится во взрослой душе, как одна матрёшка - в полости другой. Болтается там, глухо отзывается деревянным гулом в минуты беззащитности. Дом - мифопоэтика защиты и оберега. Каждая его клетка - обязательно знак в строении этой весомой и неотменимой молекулы родства.

Если связь с таким архетипическим домом состоялась в жизни человека, она остаётся в нём крепко-накрепко жить и никуда не деться от этой матрицы, даже если уж совсем невтерпёж сей обряд вариаций с повторениями. И частенько человек этот, строя собственное гнездо на абсолютно - так ему верится - новых основаниях, порой даже бунтуя против (первого дома), обнаруживает где-нибудь в середине жизни, что построил почти точное подобие своего д о м а (с разбивкой). И обнаруживает, что морщинки ложатся так же нежно, как у матери, а рисунок скул отдаёт отцовским. И всё это снова отбрасывает его в детство, но только уже в каком-то новом качестве, без посасывающей леденцом блаженной ностальгии, а скорее как безнадёжное узнавание Эдипа, бег которого от (д о м а с разбивкой) оказался стремительным бегом навстречу к ... Здесь мы оставляем такого человека наедине с его узнаванием и не будем пытаться вычислить варианты его выводов.

И куда более редок такой вариант отношений с д о м о м, когда он тебя не притягивает возвратно-попятным движением, однако и не выбрасывает за недостатком любви, а даёт здравое чувство свободы, полновесного выбора - и такое возможно лишь с самых первых шагов, ибо если позже - не поверится и не сбудется. И тогда ты свободно и легко покидаешь его, и, не загадывая, строишь один дом за другим, ты входишь в чужие дома и лишён при этом мучительного чувства сличения с Абсолютом (д о м о м с разбивкой), ты свободно передвигаешься в них, дружишь с хозяином и хозяйкой дома, смело гладишь их собаку, пьёшь  с ними вино, а потом идёшь дальше, ни о чём не сожалея. И, узнав в собственных чертах отчий и материнский рисунок, удивляешься этому, удивляешься, как старым знакомым, но ни боли ни восторга не испытываешь. И понимаешь, что твой собственный дом ты носил с собой внутри все эти годы, что он давно состоялся и, в сущности, иначе быть и не могло.

И бездомье обошло тебя стороной. Ибо странничество твоё - ведь ты никогда не загадывал и не планировал, не размечал карты, не звал землемера и не страшился потерять хоть каплю своего бездомья - так нужно было тебе, чтобы хоть немного пошатнуть этот внутренний дом. Подвергнуть проверке и сомнению. Сотрясти. Бездомье было нужно твоему дому, как любви нужна разлука. Любовь выстояла, дом оброс новыми цветами и побегами.

Но кто ж тебя удержит от нового побега. Как и твоего сына...

И ещё одна идея

- в продолжение и расширение предыдущей - моя давняя любимая тема, но я рада ею поделиться и подвергнуть её коллективному осмыслению: Дома и Бездомья.
- и в развитие случившейся уже темы "Путешествие в одиночку": Путешествие НЕ в одиночку. Диалогическое путешествие, смыслы, возможности и трудности взаимодействия в дороге и посредством дороги.

Проснулась с детским радостным ощущением, что этот первый день года мне не нужно планировать. Никак. Кажется, что он уже давно заботливо спланирован для меня заранее таким, чтобы можно было выпасть из течения времени и ничего не знать наперед. Вернее, даже ни капельки не думать и не представлять про этот «наперед». Как рецепт: чтобы очутиться в жизни - необходимо на время выпасть из нее.

Читать дальше...Свернуть )

 

Путешествие для меня – это опыт смены миров, т.е. метафора загробного путешествия, когда душа вылетает из кокона, в который завернута привычкой оседлости. "Путешествие в одиночку" - это даже отчасти тавтология, "масло масляное", поскольку путешествовать вдвоем или компанией – это полупутешествовать, т.е. нести с собой часть родного пространства. Умирает человек в одиночку – так же и путешествует. Мои путешествия последних лет, особенно Япония и Китай, были именно такими бросками в неведомые цивилизации с целью испытать неведомость мира как такового, в его наибольшем удалении от себя, т.е. в области иномирия, посмертия. Читать дальше...Свернуть )
Первое утро года – опыт пустоты.

Господи, сколько, подумаешь, мужества надо человеку (человеку как виду; человеку в его известном нам культурном варианте), чтобы отваживаться на такие ежегодные переходы, разрывы в плотной и уютной ткани повседневностей и очевидностей! Может быть, для того, чтобы поддерживалась память об условности и непрочности всего этого, о том, что всё это в любой момент может самым неконтролируемым образом прерваться? (детский внутренний, леденивший кровь вопрос-предположение: а вдруг Новый год не наступит? А вдруг завтра солнце не взойдёт? А вдруг времени больше не будет?

Лет в семь испугала на долгие годы фраза, выхваченная из её апокалиптического контекста, но весь его содержавшая в себе, где-то случайно прочитанная (что сильнее прочитанного или увиденного случайно?), фраза, которую даже внутри себя беззвучно повторять было страшно – чтобы что-нибудь вдруг не услышало и не пошевелилось в ответ: «И сказал архангел, что времени больше не будет».)

Первое января – праздник возобновления времени, восстановления его в правах.

Теперь только я, которую в переходные дни (Новый год да день рожденья, оба в ночь с тридцать первого на первое, с расстановкой в семь месяцев – две пробитых в черноту дырки в году, любящих окружать себя волшебством и золотистостью) скручивает лютой экзистенциальной тоской, даже досмысловой какой-то – проснёшься среди ночи и чувствуешь чёрную сосущую пустоту бытия, - теперь только я понимаю, что самый счастливый мой день – не 31-е декабря с его надрывными обещаниями чуда для всех, даром, и никто не уйдёт обиженным, но 1-е января: день обретения мира заново. День подтверждения того, что миру никакое чудо не страшно. Что его держит на своих основаниях чудо куда более глубокое, чем все наши ожидания, - настолько глубокое, что нам, в сущности, спокойно может не быть до него никакого дела.

Настоящая латентная религиозность шевелится в нас, неверующих, не 31-го декабря, но именно первого января, в день пустоты, когда вся суета остаётся в ближайшем прошлом и моментально обнаруживает свою суетную, мишурную природу.

Когда ж и чувствоваться основам жизни, как не в пустоте? (И подумаешь: не ради ли этой первоянварской пустоты, серо-металлической, горькой – затевается на самом деле вся избыточность и гонка последних дней декабря? Чтобы тем вернее, тем беззащитнее и катастрофичнее в эту пустоту сорваться.)

Первое января - опыт выздоровления от чуда. Нет: чудо выздоровления от чуда – от потребности в нём, от ожидания его. Освобождения от него. Что само по себе куда чудеснее и мощнее, чем сумасшедшая тридцатьперводекабрьская вера в «исполнение желаний».

Первого января год, опустошённый было избыточными и несбыточными обещаниями и ожиданиями, - на глазах начинает зарастать свежим временем.

Первого января, оглядевшись всё теми же, прошлогодними глазами, с радостью открываешь, что на самом-то деле все условности и устроенности, все обжитые дела и обстоятельства, с которыми мы надеялись и опасались расстаться – живы и целы. Что их плотная ткань по прежнему крепко-крепко натянута над бездной – и будет поддерживать нас… до следующей дырки, пробитой в непроглядную черноту.

Это не праздник обновления. Это праздник неизменности и устойчивости.

(А обновление тем самым временем, хитрое, незаметное, неожиданное, тихо прокладывает себе непредставимые разуму ходы внутри наших неизменностей, пока мы им радуемся и думаем, что спасены. Спасены, спасены, опять проскочили.)

Ничего никуда не делось. Какое счастье.
Первое утро года 2011

Все случилось. Все произошло, как и было задумано. Ничего не сорвалось.
А в чем, собственно говоря, дело? Что случилось-то?

ПЕРВОЕ УТРО ГОДАСвернуть )

Profile

тушь
improvvisazione
Содружество эссеистов и импровизаторов

Latest Month

Июль 2011
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow