• soulga

(no subject)


Ольга Сульчинская

Литературная импровизация

Гений и добродетель. От Будды до соседа

 

 

«Талант как бородавка, на кого захочет, на того и сядет»

Фаина Раневская

 

Если не пускаться в размышления об отличиях гения и таланта, а для простоты полагать первое превосходной степенью второго, то и гений оказывается проявлением неких сил, человеку внеположных.

Предположить, что человек будет выбирать, быть ему гениальным или нет? Невозможно! Если вспомнить латынь, гений - дух. То же, что по-гречески демон. Он овладевает человеком, не спрашивая его согласия. Гениальность – разновидность одержимости.

Что касается добродетели, то и она может быть разновидностью гениальности (одержимости). Кажется, что именно такой была добродетель Франциска Асизского, проповедовавшего лесным горлицам и, помнится, не только им, но и каким-то вполне диким и свирепым зверям. Мы часто представляем себе добродетель, вопреки форме слова, как не-деяние: не делание дурного. Наши заповеди суть форма отрицания: не укради, не убей, не пожелай… Но есть добродетель как страсть свершения добрых деяний. Таким было сострадание Будды. В одном из своих воплощений, как рассказывает легенда, он, увидев раненую львицу со львятами, бросился вниз со скалы, чтобы она могла насытиться его мясом и выкормить своих детенышей.

Что касается прочей, привычной, бытовой добродетели, той, которая не страсть, а мерило, она есть производное ума, различающего добро и зло, и устроение своей жизни в согласии с этими ценностями. То есть подчинение уму. Но гений (одержимость) способен охватывать ум так же, как и душу. И в этом случае совместимость добродетели с гением будет зависеть от природы гения.

Леонардо, одержимый жаждой познания, говорят, не только выкапывал трупы – что, конечно, с современными ему представлениями о добродетели совмещалось плохо – но еще имел и недурной набор пыточных инструментов, разнообразных и любовно украшенных. <lj-cut>

Если подумать о том, какое он находил им применение, то может оказаться, что и с нашими представлениями о добродетели это не совмещается… И лучше бы считать это наветом, потому что если не так – то что мы причиняем собственной нравственности, созерцая его мадонн и нежных ангелов с миндалевидными глазами? Не является ли их отрешенная красота оборотной стороной муки, которую его пристальный взгляд естествоиспытателя наблюдал в лицах и телах тех, к кому применял свой изящный инструментарий?    

Но если мы наполним слово «добродетель» не тем пониманием добра, которую привила нам история христианства, которое, составив основу нашей культуры, вошло в нашу плоть и кровь, даже если мы ни разу в жизни не совершили крестного знамения, а придадим ему тот смысл, который сообщала ему античность и сочтем, что быть добродетельным значит следовать воле богов, то да, такая добродетель с гением не только совместима, но является условием для его воплощения.

Добродетельна христианская святая Жанна Д’Арк – хотя у Святой Инквизиции возникали кой-какие сомнения относительно того, кого она слышала. В этом смысле – открытости, доверия и безоговорочной готовности стать частью чего-то большего, нежели она сама, она была добродетельна, равно как и гениальна, независимо от того, чей голос она слышала.   Голос – вел. И она – следовала.

…На примере Жанны, кстати, нетрудно заметить, что гений неудобен окружающим. И настоящая добродетель тоже. Снизим пафос. Вспомним недавнее прошлое. В самые советские времена находились энтузиасты, что прочитывали от корки до корки многотомного Ленина и принимались его цитировать. Их любили? Восхищались их эрудицией? Вовсе нет. За эту советскую добродетель их не жгли, конечно, на кострах, но гнали из институтов при первом удобном. Единственная форма добродетели, которая может способствовать выживанию ее носителя – это добродетель солдата Швейка. Хотя и тому порой доставалось.

Впрочем, с тех пор, как люди научились спрашивать: а что мне за это будет? и хорошенько взвешивать ответ, ни гения, ни добродетели в полном смысле этих слов ждать не приходится. Если они и существуют – мы о них не узнаем. Эйнтштейн, скажут мне. А знаете, я недавно читала, что теория относительности вовсе не уникальна. Их несколько. Но нам известна лишь одна, с этой вот фамилией - поскольку у Эйнштейна был самый лучший промоушн.

Что же до мелкой дрянноты характера, свойственной порой безусловно талантливым людям, то я бы предложила такое объяснение. Мы живем в эпоху разделения труда. И мы разделяем труды даже в себе. Убийцы бывают нежными отцами семейств (даже не подозревающих, чем их главы промышляют в свободное от забот о домочадцах время). Почему же скряге и скандалисту не сочинять отличные романы? Почему изрядному живописцу не пить горькую?

Признавать такое положение дел нормальным неприятно: здесь много неопределенности, которую наш разум не любит. Нам не по вкусу мысль о том, что видимая нам часть человека – лишь вершина айсберга, а большая часть остается скрытой от наших глаз. Нам нравится считать себя всеведущими. Нам не хотелось бы разочаровываться – не только в таланте других, но в первую очередь в своей проницательности. Посему мы бы хотели постоянное «три в одном» - не зря нас подлавливают на этом рекламисты. Чтобы если шампунь, так уж заодно и кондиционер. Чтобы кресло, так уж и кровать. Или, если не кровать, так хотя бы не кресло плюс хрен с компотом. А с людьми бывает вот именно так. И мы раздражаемся – хотя называем свое раздражение удивлением: мы ждали, что талантливый человек будет непременно еще и открыт, а это не так. Более того, мы ждали, что он будет открыт именно в нашу сторону. А это вдруг не так. А мы ждали! Моя подруга говорит: мы видим, что у кого-то голубые глаза, и сразу думаем, что он умен и добр. Да?

</lj-cut>

Durer

...и ещё эссе одной участницы без ЖЖ:

Елена Желтова-Эберле

Мистерия гения и земная добродетель – разные миры.

«Гений». И сразу предстает личность выдающаяся, постигающая или проникающая в то, что обычным людям недоступно, но в то же время каким-то образом ощущаемо ими. Гений устремлен в этот влекущий его, сообщающийся с ним нездешний мир, захвачен им. И вряд ли следует ожидать от обреченного на такую связь гения обычной мирской добродетели. Добродетель гения скорее проявляется в его творениях. С обыденной же точки зрения гений – безумное, ущербное существо.

А он постоянно меряется силами со своим горе-призванием, переживает мистерию трансформации ранее неведомого в образ, текст, мысль, сюжет – исполняет титаническую работу обогащения человеческой культуры. И очень сомнительно, чтобы смиренная, умиротворяющая, утешительная по своей сути мирская добродетель была способна сопровождать духовную мистерию Гения.
looking in the sky

Вот ещё эссе одной из наших участниц без ЖЖ:

Ольга Сластикова

Понятия несовместимые

Для меня эта тема очень каверзная, поскольку в ней уже содержится подвох - как я уловила, Гений априори не может быть добродетельным.

Есть необходимость разобраться со значением слов. Гений (в рамках этого эссе) – это человек, обладающий уникальными способностями, реализующий свой дар в пользу своего народа, и, если брать шире, всего человечества.

Слову «добродетель» в этом контексте повезло несколько меньше - оно ассоциируется почему-то с инквизицией, которая нещадно казнила людей, не подпадающих под категорию «добродетельных».

Добродетель – это набор положительных качеств, которыми должен обладать человек, живя в обществе.

Я думаю, что Гений и Добродетель – это Collapse )

Гений и добродетель: камо грядеши?


После «заката метанарраций», обозначенных Жаном-Франсуа Лиотаром в 1979 году, общество и современное ему искусство оказались перед лицом парадигмы, в которой вопрос вызывают оба термина: что есть гениальность и что есть добродетель?

Искусство последней трети ХХ ‒ начала ХХI века представляет ситуацию, когда каждый творец мыслит себя режиссёром в мире, объявленном никак не определяемой и ни к чему не сводимой данностью, где понятия добра и зла, прекрасного и ужасного – относительны, и подбираются в зависимости от желаний настоящего момента.

Тем не менее, стоит обратиться к мировым культурам древности, чтобы заметить, что и законы этики, и законы искусства изначально встроены в пространство сакрального канона. Так, авторство первых музыкальных систем приписывалось богам или мифологическим героям: принесённое ими знание мыслилось как некая архетипическая модель, вечная и неизменная. Музицирование, таким образом, понималось как ритуал, в ходе которого предустановленная модель воспроизводилась посредством оперирования заданными интонационными или мелодико-ритмическими формулами-блоками. Постоянная практика ритуала гарантировала наведение порядка в мире и корреляцию человека и космоса. Та же стратегия сохраняется, с зарождением Христианства, в богослужебно-певческих системах Запада и Востока, с той разницей, что представления о высшем небесном «звучании мира» отныне ассоциируются с ангельским пением, прославляющем Бога.

Музыка, как чуткий барометр, улавливает малейшие вибрации самосознания эпохи, и поэтому, в плане исторического подхода, который позволил бы пролить свет на причину изменившегося в последней трети ХХ века взгляда на казавшиеся устойчивыми понятия, ‒ примечательна концепция философа и композитора Владимира Мартынова. Суть композиторского творчества он рассматривает в последовательном отступлении от архетипических моделей, сформировавшихся ещё в глубочайшей древности. В отхождении от сакрального канона, в самом глобальном плане, можно рассмотреть четыре этапа:

1.      Постепенно музыка начинает эмансипироваться от богослужебно-певческой системы, что свидетельствует о зарождении практики новаций, неизвестной прежним эпохам. Новация предполагает человеческое вмешательство в воспроизведение архетипической модели и обозначает начало композиторского творчества, и, вместе с тем, закладывает принцип последовательного развёртывания свободы автора от прочно укрепившейся в веках музыкальной системы. Наиболее ранним подобным нововведением стало присоединение ещё одного голоса к монодическому богослужебному песнопению, что мы видим на примере первых органумов IX  века. Их практика неслучайно совпала с открытием метода «онтологического доказательства» бытия Божия св. Ансельмом Кентерберийским. Вера в божественное Откровение начинала слабеть и нуждалась в логическом и рациональном обосновании. В этом плане доказательство святого Ансельма может быть сопоставимо с толкованием канонического первоисточника (лат. «cantus firmus») посредством другого голоса, а позже с принципом контрапунктической композиции, представляющей комментарий к заложенному в её основе напеву григорианского хорала.

2.      Принципиально новый подход в интерпретации божественной истины закладывается в «Метафизике» Декарта. Если метод отнологического доказательства св. Ансельма является, по сути, комментарием, удостоверяющим и без того не нуждающуюся в доказательствах истину, то у Декарта приобщение к божественной природе становится возможным только в процессе мышления, вне которого она не может быть признана как данность. Отождествление Бога с одной из возможных гипотез и утверждение мысли как единственно возможного пути познания порождает материализм с верой в качественное преобразование жизни за счёт поступательного движения научно-технического прогресса. Таким образом, в XVII веке утверждается линейное развитие Истории, а её главным действующим лицом становится Человек. Смена мировоззренческих парадигм этого времени отражается и в музыке, в которой эпоха cantus firmus’а уступает место эпохе тематизма. В отличии от сantus firmus, тема, сочиняющаяся композитором, не нуждается ни в каноническом, ни в сакральном обоснованиях: она излагается в солирующем голосе на основе поддерживающих её аккордов basso continuo и согласно логике тональных отношений. Знаковым событием Нового времени является возникновение жанра оперы. Человек выходит на сцену, и песня-ария становится раскрытием его внутреннего мира. Углубляющееся осознание необратимой векторности бытия будет продолжено в развитии симфонизма XVIII века – времени, отмеченного становлением эволюционных исторических концепций.

3.      Постепенная утрата чувства причастности к божественной Истине проявляется в стремлении достигнуть всё большей свободы от архетипической модели, что осуществляется посредством революционных и новаторских шагов, определяющих философское мировоззрение, технические достижения и развитие художественной мысли. В момент особой концентрации усилий, направленных на обретение свободы, Ницше констатирует смерть Бога. Его Сверхчеловек находится по ту сторону добра и зла, движимый «волей к власти» и сотворением собственной морали. В музыке же, разрыв с языком массового человека выразился в череде взрывных новаций двух авангардов ХХ столетия. Отход от бытовых танцевальных жанров, столь вдохновлявших композиторов на протяжении прошлых веков, происходит параллельно с распространением новых техник ‒ додекафонии, сонорики, конкретной, электронной и пространственной музыки. Но, пожалуй, самый кардинальный слом парадигм связан с решительным и бесповоротным отказом от песенной формы, восходящей к античности, когда музыка ещё была неотделима от поэзии и танца, и мыслилась как искусство муз, воспевающих богов и установленный ими космический порядок. Отказ от песенной формы, вкупе с развитием электронных технологий, обозначил уход от природных прототипов музыки и заложенных в них критериев Красоты. Отныне композитор сам творит звук и форму, наделяя их своим пониманием эстетически прекрасного.

4.      В последней трети ХХ века общество, оставленное без Бога, задаётся поисками смысла жизни. Формируется новое понимание мира, которое станет фундаментом новой эпохи – постмодерна. Здесь уже не просто нет божественной Истины, но нет вообще никакого центра, ориентиров, правил. Символ любой человеческой системы – это дерево. Образ мира постмодерна – поле, засеянное травой. Это пространство находится в постоянном движении: любая его точка может мгновенно связываться с другой посредством множества незначительных разрывов, которые вновь могут соединиться, но уже иначе. Если до XVII века система требовала поклонения Богу, а после – законам капитализма, то согласно новейшему философскому учению истинная свобода познаётся в обращении к бессознательному, которое само порождает желания. Желания не привязаны к каким-либо эталонам и ограничениям: все «смыслы» и «оценки» объявляются диктаторами и лишаются власти. Происходит пересмотр сущности человека: сколько личностей ‒ столько и полов, сколько людей – столько и языков, сколько желаний – столько и истин, любая данность может ежесекундно меняться. В принципиально новой ситуации зарождаются зачатки нового культурного и социального пространства….


           …Так, в результате последовательного отхождения от сакральной модели мы оказываемся перед лицом некого знака пробела, маркирующего отсутствие дефиниций и критериев оценки самых различных понятий, в число которых входит и гениальность, и добродетель. Это ощущение белого листа находит отражение в особой поэтике тишины в музыке Джона Кейджа, Луиджи Ноно, Софьи Губайдулиной. То же зияние пустоты, но в ином аспекте, блестяще описывает Мишель Уэльбек в своих романах: бесстрастных, словно выхваченных из потока событий объективом камеры зарисовках жизни современного общества…


           В обозначившемся знаке пробела сосредоточена потенциальность глагольного инфинитива, раскрытого в будущее возможностью самых разнообразных форм.


           Их выбор ‒ за нами.

 

 

 

 


Гениальность и добродетель.

Е. Александрова-Перельман

Два диалога и маленькая рецензия.

Диалог I:

«Гений и злодейство»

А — Ты не гений.
Б — Я не гений?! Ах, так, вот тебе яду!
А — И я не… (умирает).
Б — Что он хотел сказать? Что он хотел сказать??? Я не гений, ведь если б я был гений, я бы понял, что он еще не все сказал, и не стал бы травить его, а раз я его отравил, а он еще не все сказал… я, все-таки, не гений…

Диалог II:

«Гений и добродетель»

А — Ты не гений.
Б — ? (пишет).
А — Ты не гений.
Б — Что ты сказал?
А — (кричит) ТЫ — НЕ ГЕНИЙ.
Б — А? да… (пишет дальше).
А — Ты — бездарность и свинтус, ты никогда не слышишь меня, не ценишь мою дружбу, никогда меня не понимал и не хотел понять!
Б — А? да, да, конечно. (Б продолжает писать, дописывает, читает вслух, А восторженно замирает).
А — Ты гений!
Б — А? Да, конечно, извини, мне тут надо… срочно… (выходит не прощаясь).
А — Какой же ты сухой пень, неблагодарный свинтус, а еще гений!

Михаил Чехов как-то сказал: «Каждый из нас проблема. Мейерхольд – сверхпроблема. Я хотел бы разгадать ее, чтобы избавить себя от хаоса чувств по отношению к «темному гению» .
Мог бы Мейерхольд быть светлее? Лучезарнее, дружелюбнее, не устраивать этих многочасовых пыток для актеров, которые были для него лишь марионетками? Возможно, но это был бы не Мейерхольд. Ощущение, живущее в гениально уме — я знаю как, а ты — ты не должен мне мешать, ты должен мне подчиниться, ведь ты не знаешь, как!
Если бы гений был добрее в полном смысле слова, он шел бы к намеченyой цели в десятки раз медленнее. Ведь никто не в состоянии понять и оценить гения по достоинству, разве только другой гений!
Гений получает откуда-то информацию, может быть, этот же источник дает ему и другое знание — добра и зла там, за пределами — нет? Опережая сознание современника, гений понимает: никто не может и не должен мешать ему в осуществлении цели. Но ему мешают! Ты идешь не туда, ты делаешь не то, с людьми обращаешься не так, от тебя исходит мало добра! Времени на добро не хватает у гения, вот и все. Для добра нужно время, желание, сострадание, — а гениальный человек понимает, что не вправе растрачивать себя на эти мелочи. Возможно, он прав? И если б он стал добрее, он просто-напросто не успел дать человечеству все то, что он пытается дать. И дает. И если он гений — он сможет всех нас подвести к границам того запредельного, где все ЕДИНО… если, конечно, он не останется здесь, с нами, в нашем добром и тесном мирке.


PS. Гениальное еще не раз удивит нас. Как Григорий Перельман, к примеру?
  • Current Mood
    calm calm
  • swegre

Ну и повешу... :)

Ольга сказала перенести этот пост из комментариев.

Нашла пост в 15.52.
Итак.
Гений - это зло, потому что он эгоистичен по сути и природе своей. Вернее, так. В нем существует некая темная, страшная, бездонная сила, которая как паразит просто использует его, гения, человеческую оболочку (тут не скажешь облик - сила бывает разновекторная) так, как ей будет угодно. Эта сила без эмоций, она - нечто древнее и всемогущественное. Она надо всем. Она приходит в мир, принимает облик гения и делает то, что ей угодно или что ей задано. А гений - безвольный раб, носитель ее, и не более того. Отсюда попытки гения объяснить, что с ним происходит - всякие сказки о музе, отсюда его слабость или попытки сопротивляться - эпилепсия (возьмем тех же Достоевского и Александра Македонского). Отсюда безумие и ранняя необъяснимая одаренность. Да гений сам не понимает, что с ним происходит. Но все гении без исключения говорят о божественной силе. Так вот она.
Да, гений (оболочка) может вести вполне добродетельный образ жизни. Но в момент, когда эта темная, древняя, страшная сила, его дар, решает проснуться, оболочка (гений) отбрасывается в угол как ненужная тряпка, то есть она тупо водит пером по бумаге, трогает клавиши или записывает результаты опытов и озарений, но оболочка - это просто механизм, записывающий проявление силы. В то время добродетели не существует, так же, как перестает существовать весь мир, сам гений, да что там - вся Вселенная. Потому что превыше этой темной силы, дара, не может быть ничего.


looking in the sky

Игорь Харичев: Гений - это особое испытание

А это - текст второго знание-сильского участника, он же тайный ЖЖ-юзер drug_vselennoj (а тайный потому, что почему-то не хочет в этом качестве проявляться и вступать в наше сообщество! Но мы сделаем тайное явным! :-DDD)

Игорь Харичев drug_vselennoj

Гений – это особое испытание

Зачем нужны гении? Наполеон утверждал: «Гениальные люди — это метеоры, призванные сгореть, дабы озарить свой век.» А по мнению Оноре де Бальзака: «Многие великие гении опередили века, некоторые таланты опережают только годы.» Короче, гении – особые люди, призванные видеть то, что не видит остальная масса живущих на Земле, и вести человечество к новым достижениям. Можно сказать, что это некоторым образом пророки. Пушкин создал современный русский язык. И поскольку был гением, сделал это легко, без натуги. (Хотя стихи свои он вынашивал, над каждым работал титанически. Достаточно посмотреть на рукописи многих его произведений – там уйма исправлений и помарок, что ничуть не умаляет его величия). А Эйнштейн создал новую физику и тем открыл новую картину мира.

С добродетелью сложнее. Прежде надо Collapse )
небесный огонь

Безмерность в мире мер: Искусство быть хорошим

Эх, когда бы не Александр Сергеевич – с его дьявольской способностью сращивать слова в формулы.

Сказал в своё время, как припечатал: «Гений и злодейство, мол, - две вещи несовместные.» С тех пор это и сидит в русском литературоцентричном сознании на правах самоочевидности, совершенно независимо от того, что с тех пор мы успели узнать (да и раньше знали) множество примеров обратного. Формула!

Но самоочевидности тем и хороши, что провоцируют в них усомниться. Хорошо, со злодейством гений, предположим, не совместен – а как быть с его традиционной противоположностью, добродетелью? Что, так уж хорошо уживается?

Ответ не так самоочевиден, как кажется. Для начала хорошо бы понять, а Collapse )

Гений и добродетель, совместимы ли они? Заключение в гениальность.

Нести свою гениальность для человека тяжкий труд. Опознанная, она никогда не пребывает молчаливой в человеке, а громко требует от обладателя своего воплощения. Порой, принуждая его, подчиняя и забирая в свое рабство – рабство гениальности.
Человек в гениальности не свободен, он часто становится заложником своего дара, делается навсегда иным, заражается инобытием.
Collapse )